Верю, русский театр возрождается

Лес рубят!

Меня пригласили на премьеру «Леса» Островского. Пошли всей семьей в компании настоящих театралов — цигломенских учителей. Семилетний сын упирался — спектакль недетский, нечего ему там делать! Уговорили, что будет комедия, а значит, смешно.

С первых минут действа, которое постепенно набирало обороты и держало зрителей во все большем напряжении, от растерянности от неожиданности новых образов, помалу стало приходить понимание и узнавание ярких и сложных образов, быстро сменяющих друг друга. Перед нашими глазами развертывались спираль за спиралью, расходились круг за кругом все новые и новые мощные импульсы мысли и чувства.

Мы слышали глубокие и понятные слова Островского, слушали чуткую, как дыхание, музыку (В. Брусс), сердца стучали созвучно ритму, который гулко, со все нарастающей тревогой отбивали то сапоги, то бревна, то топоры мужиков, которые бессловесно и мощно вели спектакль, закручивали в бешеной пляске неповоротливые и громоздкие на первый взгляд декорации (В. Боер). Со свистом под топорами разлетались щепки. Лес рубят!

Старая барыня, примерная вдова (Людмила Бынова) выжила из ума, упрятав в кубышку пущенные под топор лесные угодья, положила глаз на приживальщика — великовозрастного гимназиста, разгорелась страстью над гробовой доской. Напрягаюсь по поводу любовных сцен — но сыну ничего объяснять не нужно. Целомудренно, тактично, смешно.

Власть денег. Преображение и лицедейство ради денег. Счастье и любовь, покупаемые и продаваемые за бесценок.

Потивостояние. Все более острое и непримиримое. Между любовью и деньгами, между величием и ничтожеством, между великодушием и подлостью, между самопожертвованием и продажностью, между мужиком и барином.

Второе действие все более жесткое и динамичное. Мужики скидывают холстину и выходят в черных гимнастерках и галифе, превращаются в узнаваемую грозную силу. Чем накаленнее диалоги, тем топоры стучат чаще и громче. Народ не безмолвствует. Лес рубят!

Провинциальные актеры. Знакомые самоуничижение и самоирония, пьяная откровенность и удаль. Счастливцев (Александр Дубинин) и Несчастливцев (Сергей Чуркин) ищут славы и счастья, мечутся из конца в конец необъятной Матушки-России с истерзанной душой и исканием правды. Ищут идеал драматической актрисы — и находят русскую девушку, опустошенную безысходностью темного царства, скудного на любовь и обуреваемого страстями.

На грани жизни и смерти, в грозной круговерти, среди обломков, гвоздей и перекошенных рож понимается древо, на котором висит страдалица, только что вытащенная из омута. Продирается, проламывается к ней ее недостойный возлюбленный.

Какие образы! Какая лаконичность и сдержанность!

Я вспоминаю столичный стеб и выморочную философичность современных пьесок — и становится понятно, почему так редко ставят Островского и Вампилова. Уродство не дружит с красотой, графоман не любит поэта.

В постоянстве круговращения на сцене в какой-то момент оказываешься где-то между бродячими актерами и оседлыми лицемерами, начинаешь понимать, что гневное обличение Несчастливцева направлено и к тебе тоже, по твоей душе плачет Аксюша (Мария Новикова), тебя гонит со двора новоиспеченный барин (Михаил Кузьмин) — и уже в твоем сердце стучат топоры. Лес рубят!

Верю, что присутствую при возрождении русского театра, пережившего, наконец, затянувшееся безвременье. Радуюсь, что он возрождается не в столицах. Надеюсь, что мои земляки поддержат талантливого режиссера Петра Орлова и полными залами подарят ему вдохновение на новые постановки, достойные корневых традиций русского театра, независимого и промыслительного характера Русского Севера.

Олег Маслов