Лев Фильчагин

— Я родился в Сибири в городке Ишим, там во время учебы в школе увлекся спортивной гимнастикой, — начал свой рассказ Фильчагин. — Наша школьная команда в 1940 году выиграла первенство Сибири и Дальнего Востока, хотя школа была самая обычная. Лето 1941 года мы встретили в спортивном лагере, где готовились к поездке в Киев на первенство СССР, поэтому о войне с Германией узнали только через три недели после ее начала. С тех пор спортивная гимнастика для меня закончилась.

— Все вокруг считали, что уже в сентябре-октябре мы победим. Думал так и я. Но осенью, когда каждые 30 минут через нашу железнодорожную станцию летели под Москву эшелоны с войсками, стало ясно, что война затягивается. Сталин потом на всю страну объявил, что сибиряки спасли Москву, впоследствии про это как-то забыли. Помню, мы с ребятами ходили на станцию с наполненными овощами ведрами и кормили солдат с останавливающихся эшелонов. В один из таких дней в благодарность за ведро помидоров мне подарили наручные часы. По тем временам они были большой роскошью, поэтому ребята из моего класса носили их по очереди целый месяц, а потом еще полгода часы «гуляли» по всей школе. Позже, я так думаю, их у меня в военном училище старшина роты из тумбочки стащил — больше некому было. После окончания школы я поступил на учебу в институт физкультуры. У нас в семье так было заведено, ведь моего отца репрессировали, а его последними словами во время ареста были: «Ребята, учитесь». Мой старший брат закончил в Москве геологоразведочный институт, пошел на фронт добровольцем в составе Краснопресненского ополченческого батальона и погиб в 1942-м под Новгородом. Два года назад я ездил на место его гибели, там памятник с именами всех павших стоит. Средний брат получил на фронте ранение и был комиссован. А я, так как имел хорошую спортивную подготовку, по решению военного комиссариата во время учебы в институте прошел трехмесячные курсы рукопашного боя, после чего был откомандирован в Рязанское пехотное училище. После окончания школы я поступил на учебу в институт физкультуры. У нас в семье так было заведено, ведь моего отца репрессировали, а его последними словами во время ареста были: «Ребята, учитесь». Мой старший брат закончил в Москве геологоразведочный институт, пошел на фронт добровольцем в составе Краснопресненского ополченческого батальона и погиб в 1942-м под Новгородом. Два года назад я ездил на место его гибели, там памятник с именами всех павших стоит. Средний брат получил на фронте ранение и был комиссован. А я, так как имел хорошую спортивную подготовку, по решению военного комиссариата во время учебы в институте прошел трехмесячные курсы рукопашного боя, после чего был откомандирован в Рязанское пехотное училище.

— Готовился на базе спортобщества «Динамо» под руководством основоположника самбо Анатолия Харлампиева. Конечно же, курсы носили чисто прикладной характер: учили болевым приемам и использованию в бою любого попавшегося под руку предмета. А в училище я был зачислен как курсант, но основной моей задачей была рукопашная подготовка будущих офицеров. Причем, кроме пехотного, параллельно я преподавал в воздушно-десантном училище. После войны оба училища были объединены в одно — воздушно-десантное. После окончания курса офицерской подготовки мне сказали написать рапорт с просьбой оставить в училище для дальнейшей работы в преподавателем рукопашного боя. — Только на фронт, — заявил я в ответ. — Вы присягу давали? — спросили меня. — Да. — Тогда выполняйте приказ: пишите рапорт! — Не буду. В итоге меня просто перевели в другую роту все тем же курсантом. И так по кругу до самого конца войны: очередной выпуск уходит нам фронт, а меня снова на учебу. За три года такого «курсантства» научил рукопашному бою около тысячи человек. Так и не получил офицерского звания — ушел из училища курсантом в звании ефрейтора, в противном случае, демобилизоваться не удалось бы.

— Нет. Карьера офицера не прельщала. Некоторые особенности военной службы мне не нравились. У меня часто конфликты с офицерами училища возникали. Им не нравилось, что я формально курсант, а фактически предоставлен самому себе, так как учу рукопашному бою, а потому никому не подчиняюсь. Два раза чуть на «губу» не отправили, в столовую под ружьем водили... В первом случае, пять суток ареста за грязную винтовку дали — дуло не просвечивало, настолько черным черно было. А дело в том, что я даже не знал, что она в оружейной табели на меня записана. За мной первоначально был закреплен ручной пулемет, а затем тайком переписали на винтовку. Второй раз арест мне был назначен после тридцатикилометрового марш-броска в полной выкладке. Все уже вповалку в палатках от него отходили, а тут командир роты боевую тревогу объявил. А я, пользуясь авторитетом среди курсантов, запретил своим ребятам вставать. Какая боевая тревога, после учебного марш-броска глубоко в тылу? Оба раза арест отменял ценивший меня начальник училища, кавалер четырех орденов боевого красного знамени — он их во время Гражданской войны заработал — генерал-майор Михаил Петрович Гарузский.

— Плохо. Кипяток, сухари, капуста мороженная.

— Только пайки, да сигареты. — Никаких развлечений! Царствовала железная дисциплина! Я в первый раз шампанского выпил перед самым окончанием войны, когда встретил в Рязани школьного товарища и тот пригласил посидеть в ресторане.

— Тогда все училище в город в увольнение подалось. Вся Рязань ликовала! Потом нас еще в оцепление на парад Победы отправили. Летом 1945-го я еще успел в составе спортвзвода училища по Красной площади пройти во время парада в День физкультурника. Мы тогда от самой Рязани пешком, в одних трусах — чтобы загорелыми были — до Москвы добирались. По пути ночевали в палатках. Когда проходили через село Константиново, в котором родился поэт Есенин, его мать, напуганная видом голых мужиков, на дорогу выскочила с криком: «Куда вы их гоните, антихристы»! А потом я вернулся в институт физкультуры, закончил его, и в 1950-м по направлению отправился работать в Архангельск.